Стоп Актив - масло от грибка ногтей в Игнатовке

Скидка:
2 454 руб. −63%
Осталось:
2 дня
В наличии
7 шт.

Последняя покупка: 20.01.2019 - 2 минуты назад

Сейчас 2 читателей изучают эту страницу

4.98
167 отзыва   ≈1 ч. назад

Производитель: Россия

Упаковка: бутылёк с дозатором

Содержит: 10 мл.

Препарат из натуральных ингридиентов

Товар сертифицирован

Отправка в город : от 87 руб., уточнит оператор

Оплата: картой или наличными при получении на почте

Перескочить к меню

Разнотравье: повести (fb2)

- Разнотравье: повести 4326K, 566 с.(скачать fb2) - Сергей Петрович Антонов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Сергей Антонов

― ЛЕНА ―


1

Утром на реке Медведице тронулся лед.

— Вот чудеса пошли! — говорил перевозчик Анисим мальчику лет десяти по прозвищу Огарушек. — Об эту пору, бывало, мужики на ту сторону на санях ездили, а этот год уже реку ломает.

Они сидели на скамейке у ворот крайней избы, в пяти шагах от обрыва, и мимо них грязно-белым стадом, сопя и похрустывая, проталкиваясь и поднимаясь на дыбы, тесно шли льдины.

— У нас в Великих Луках всегда в этакое время лед идет, — сказал Огарушек.

— Ясное дело!

У вас места низкие, а мы здесь живем на самом верхотурье… От нас, парень, реки текут на все четыре стороны. Волга — туда, Двина — вот туда. Бывал я в твоих Великих Луках. У вас и снегу-то нет.

— Ну да! — сказал Огарушек. — Снег у нас есть.

— Да что это за снег: на одной улице идет, на другой тает. У вас, парень, всю, почитай, зиму на колесах ездят, а здесь, бывает, на сажень наметет — двери из избы не отворить.

— Зато у нас тепло.

— Ну так и что, что тепло? Здесь тоже не холодно, и людей сюда прибывает все больше и больше. А почему? Потому, что места золотые: леса, озера — много всякого зверя…

— Дедушка, — сказал Огарушек, — гляди-ка, кто-то там кричит. Нам кричит.

Анисим, прикрывшись ладонью от солнца, стал глядеть.

На том берегу возле самой воды стоял человек и размахивал кепкой.

— Дурной, вот и кричит, — сказал Анисим.

— Да, много у нас всякого зверья. Вот, к примеру, дикая коза. Если ее до рождества убить, да зажарить, да положить перед тобой кусок рядом с бараньим — не отличишь.

— А он все кричит, — сказал Огарушек, — не уходит.

— Или выдра. Бывало, выйдешь на озеро — осока расступается. Это и есть — выдра плывет.

— А какая она?

— За шкуру дают много денег, хлеба, сахару, хлопчатки. Вот она какая!

Один за другим подходили поглядеть реку колхозники.

Пришел Гришка-партизан, парень добрый и хулиганистый. Пришла и мать Огарушка — тетка Даша, застенчивая и краснеющая по всякому пустяку. Года четыре назад перебралась она откуда-то из-под Великих Лук с тремя ребятишками, да так и прижилась здесь, привыкла и осталась навсегда.

Пришла бригадирша, Мария Тихоновна, сухонькая, глухо, до бровей, повязанная платком.

— Кто там шумит? — спросила Мария Тихоновна так, как спрашивают уверенные в себе люди: всех сразу.

— А шут его знает! — отозвался Анисим. — Скачет туда-сюда, как обезьян.

— Это агроном из района, — сказал Гриша. — Или новые нормы привез, или Ленку сватать приехал.

Побежали за председателем, Павлом Кирилловичем. Вскоре он показался из-за поворота улицы. На нем была белая гимнастерка с зелеными пятнами на плечах и на груди. Он был еще молод, но бородка старила его лицо. Бороду он отпустил недавно, чтобы казаться солидней, а то с девчатами нет на работе никакого сладу: не слушаются, заигрывают, всерьез не принимают.

— Что же раньше не позвали!

— закричал он еще издали. — Собрался вас тут полный взвод, а чтобы меня известить — никого нету.

Председатель подошел к обрыву и, вытягивая шею, как кочет, закричал не своим тенором:

— Петр Михайлы-ы-ыч! Здравия желаю! Громче!

Он приставил ладонь к ушам, стал прислушиваться, но подошла Лена, широкоротая и курносая, лицом похожая на мальчишку, и Гриша стал возиться с ней, сталкивать под обрыв. Лена завизжала на всю деревню.

— А, тише! — рассердился председатель. — Ленка, не ори, а то сейчас всех разгоню.

— Вон что!

— сказала Лена.

— Вот тебе и что! Ты бы лучше послушала, что товарищ Деменьтев кричит. А то, где не надо, ты востроухая. Небось все слышишь, что тебя не касается.

— Вон что! — опять сказала Лена.

Взрослые стали советовать послать за агрономом подводу через Городец; в Городце, километрах в восьми отсюда, есть мост. Гриша сказал, что этот мост в ледоход разобрали. Поднялся спор.

— Разговоры! — закричал председатель. — Прекратить шум! Ленка, давай слушай!

Люди притихли. Лена собрала губы и насторожилась.

— Ну, чего? — спросил председатель.

— Плохо слыхать, — ответила Лена, — кажись, выговор.

— Какой выговор? А, слушай дальше.

— Обожди.

Ну да, выговор. Строгий, кричит, выговор.

Председатель насторожился. Ленка взглянула на него и, не удержавшись, прыснула.

— А, так ты вот как! — Председатель вытянул руки по швам. — Иди отсюда! Кто я такой, чтобы около меня насмешки строить?

— А чего ты пристаешь? Или я радио — из такой дали слышать? — сказала Лена. — Ты еще прикажи пересказывать, что в Городце говорят.

Все заулыбались: в Городце жила председателева симпатия.

— Какая ты все-таки зараза, — председатель сплюнул. — Нет в тебе ума вот ни на столечко…

Он раздраженно прошагал вдоль берега.

— Да и товарищ Дементьев стоит и шумит.

Прошел бы сюда, если такое дело. Лед густо идет.

— А ты бы сам пошел, коли такой смелый, — усмехнулась Лена.

— И пойду. Неужто самолета ждать буду!

— Не выдумывай, — сказала Мария Тихоновна.

— Да он и не пойдет, — проговорила Лена. — Форсит только. Народ пугает.

Председатель взглянул на нее, пружиня желваками, хотел что-то сказать, но смолчал, сбежал на каблуках по откосу, отодрал ото льда валявшийся у перевоза кол и, примерившись, прыгнул на льдину.

— Вот всегда так, — сказал Анисим, перекрестившись, — пока ее нету, все тихо, мирно, а при ней невесть что творится. А еще комсомолка…

— Я его не гнала, — поспешно отозвалась Лена. — Он сам захотел идти. Я его не гнала.

Анисим махнул рукой и стал глядеть.

Павел Кириллович ступал по мокрому снегу, держа кол наперевес, как пику.

Сверху, с обрыва, казалось, что идет он как-то бестолково, словно впотьмах, то в одну сторону, то в другую. А льдины плыли, похрустывая, косолапо наваливаясь одна на другую, разламывались и плюхались в воду, поднимая белые брызги.

Вот Павел Кириллович добрался до середины реки и пошел быстрей. И правда — надо торопиться: метрах в трехстах от перевоза, сразу за молодым березняком, река сильно раздавалась в ширину, льду становилось просторней, и за голыми деревцами виднелись черные разводья. Павла Кирилловича несло на широкое место. Несло его так быстро, что агроному, который, спотыкаясь, бежал вдоль кривого берега, еле-еле удавалось держаться вровень с председателем. Вот Павел Кириллович пошел по большой грязной льдине.

На ней чернеет прорубь и, кажется, тропка. Видно, от Городца приплыла эта льдина. Вот он упал, поднялся, походил туда-сюда, прихрамывая, видно, прыгать не решается: до соседней льдины метра три, а то и все четыре.

— В том месте — с ручками, — сказал Гриша.

— А ты не каркай! — бросила Мария Тихоновна, не оборачиваясь.

Председателя отнесло далеко вниз, почти до березняка, и Анисиму становилось все труднее следить за ним. Глаза уже старые, ветер загоняет слезу на висок, ничего не видно.

Анисим закрыл глаза ладонью: пусть немного поостынут., кажись, все будет слава богу: до берега осталось от силы сажен пятнадцать, и течение не то. Коли самую быстрину Павел Кириллович прошел, на пойме и вовсе пройдет.

Тетя Даша пронзительно вскрикнула.

Гриша и двое других ребят сбегали под откос.

Павла Кирилловича на реке не было. Льдина с прорубью видна, но на ней нет никого. И на других льдинах никого нет. На том берегу одиноко мечется агроном.

— Что-то у меня и вовсе зрение не работает, — сказал Анисим. — Ленка, где он?

— Я же ему в шутку… — проговорила Лена. Она побледнела, на носу ее проступили веснушки.

— Вон он! Выплывает! — зашумели в толпе.

Анисим уставился на реку. Вон что-то черное на воде, возле льдины с прорубью. Не голова ли? Голова. Павла Кирилловича голова. Вот он подплыл к льдине, забросил руку на край ее, подтянулся. Вот он старается вылезти, судорожно вскидывает локти кверху, оглядывается, видно боится, чтобы не защемило. Эх, Павел Кириллович, растерялся ты совсем!

Льдиной тебя нипочем не защемит: на воде у ней силы негу.

Несколько раз председатель пытался забраться на льдину, а потом неподвижно повис в воде, ухватившись за край ее.

— Устал, — сказал Анисим.

Вдруг появился агроном. В руках у него была доска. Анисим заметил его только тогда, когда он очутился на льдине с прорубью. Агроном бросил доску, подбежал к председателю, схватил его за руки и вытянул из воды. Потом они долго стояли и разговаривали, как будто находилсь где-нибудь в районе, в кабинете. «Вы бы еще закурили», — сказал Анисим. Наговорившись, агроном и председатель спокойно пошли по льдинам, перекладывая доску с одной на другую, как мостки.

Сойдя на берег, Павел Кириллович побежал к голубеющему, словно табачный дым, лесу.

Агроном устало двинулся за ним.

— К лесничихе побег, — сказал Анисим.

— Вот ведь озорница! — качая головой, заговорила Мария Тихоновна, обращаясь к Лене. — И не стыдно тебе? Чуть не погубила человека. Право, озорница! И еще смеется…

— А чего вам ругать, — сверкнув глазами, обернулась Лена. — Прошел ведь! Беды не случилось? Не утоп?

— Еще не хватало, чтобы утоп. Искупаться в эту пору — это тебе не беда?

— Ему бы водки… — вставил запыхавшийся Гриша.

— Есть ли у лесничихи водка-то?

— А что тебе надо? — продолжала Мария Тихоновна, обернувшись к Лене. — Ни житья от тебя, ни покоя. Выходила бы замуж, что ли.

— Вот Огарушек подрастет — и выйду. — И, тряхнув головой, Лена побежала к дому.

— Эта и мужа зимой искупает, — сказал Анисим.

Лена ушла ненадолго.

Минут через десять она вернулась с бутылкой. За ней, торопливо заправляя под платок и волосы, пришла мать ее, худая, но еще красивая женщина.

— А теперь кого подобьешь идти? — спросила Мария Тихоновна.

— Теперь сама пойду, — ответила Лена и побежала по откосу.

— Да что ты! — закричала Мария Тихоновна и, подбирая юбки, бросилась за ней. — Вернись, тебе говорят!

— Не тронь ее, Тихоновна, — махнула рукой мать. — Или ты ее не знаешь?

Лена ступила на лед.

— Возьми хоть жердинку, окаянная! — ругалась, бегая по берегу, Мария Тихоновна.

Но Лена уже перепрыгивала через водяные щели.

Вспомнив, как далеко снесло председателя, она решила пойти наискось, против течения.

Она приметила на том берегу красный камень, на него нужно держать путь, чтобы не сбиться., но почувствовав ногами качанье зыбкого льда, она поняла, что смотреть на красный камень будет некогда.

Все вокруг: и берега, и избы, и далекие синие холмы, и небо с высокими-высокими облаками — весь мир, казалось, поплыл куда-то назад и стал медленно опрокидываться. Голова закружилась.

«Надо было взять жердь, не задаваться», — подумала Лена.

Идти было трудно: то и дело попадались широкие разводья. Для того чтобы пробраться на соседнюю льдину, приходилось идти кружным путем, через пять, а то и шесть льдин.

Так с самого начала принялась Лена петлять то туда, то сюда, и некогда было ей оглянуться по сторонам. Она сбивалась, путалась, берег оказывался то сзади ее, то сбоку, а бабы, наверное, смотрят и не понимают, чего она мечется по реке, как давеча не понимали Павла Кирилловича.

Лена шла осторожно: в сапогах недолго и поскользнуться. Льдины были гладкие, чисто подметенные ветром, серо-зеленый пузырчатый лед мерцал, а внутри стояли ребром тонкие белые трещины.

Когда до берега оставалась примерно треть расстояния, путь пересекла длинная, метров на сто, полоса чистой воды.

Несколько минут тому назад этой полосы не было. Что делать? Ждать, пока льдины сомкнутся, или воротиться? Воротиться нельзя — Гришка засмеет, да и пока доберешься назад вынесет на широкую воду и поплывешь на ледышке в самое озеро Ильмень со своим пол-литром водки.

Лена засмеялась. Она всегда посмеивалась, когда ей делалось страшно. Подумав, она побежала против течения. В самом конце водяной полосы плыла льдина. На ней торчала палка с пуком соломы на конце. Льдина огромная. Если на нее попасть, так с того ее конца до берега — рукой подать. Но до льдины метра два воды. Лена разбежалась, прыгнула изо всей силы, упала на локоть, чтобы не разбить бутылку. Она встала, хотела выдернуть палку, но до берега было уже недалеко. Пусть деревенские поглядят, что перейти можно и без палки.

А если председатель искупался — сам виноват. Надо было поторапливаться: не на панели.

У самого берега Лена спрыгнула, хлебнула в голенища воды, не оглянувшись, побежала к лесу.

2

Маленькая, в два окна, избушка лесничихи Наталки виднелась за стволами. Лена обернула широкую юбку вокруг ног, чтобы не цепляться за мокрые кусты, и пошла напрямик. Вокруг избы празднично звенела капель. На теплом, как парное молоко, поручне сушилось сморщенное белье Павла Кирилловича.

В сенях была Наталка. Трясясь от смеха, она утирала подолом глаза.

— У тебя председатель? — спросила Лена.

— Здесь. — Наталка подняла широкое раскрасневшееся лицо: Беда с ним… Смеяться умаялась.

— А что?

— Да так.

Мне на него смешно, а он серчает. Он серчает, а мне еще смешней. Ну его!.. Брюки просит, а где я их возьму?..

Лена вошла в избу.

Возле затопленной печи сидел Павел Кириллович. Он был в Наталкиной блузке с короткими рукавами и в зеленой полосатой юбке.

— Наташка где? — хмуро спросил он, протягивая к огню лиловую ногу.

— В сенях, — отвечала Лена.

— Чего ее там все трясет? Ты гляди: только хмыкнешь — выгоню!

— А чего мне хмыкать! Вот я принесла вам лекарство. Мария Тихоновна велела ноги обтереть.

— Еще чего! Ноги!.. — сказал председатель.

— Дай сюда.

За столом сидел агроном Петр Михайлович, парень лет двадцати пяти, с добрыми голубыми глазами. Облокотив на кружку зеленое зеркальце, он брился. На щеке его в двух местах были налеплены бумажки.

— Здравствуйте, Петр Михайлович, — сказала Лена. — Вы чего-то нынче и здороваться не хотите?

— Здравствуйте, товарищ Зорина, — сухо сказал агроном. — Вы как сюда попали?

— По председательской дорожке.

— Не побоялись?

— На такие дела она атлет, — сказал Павел Кириллович. — А где надо, там ее нету. Вот гляди, дождались: «Красный пахарь»-то перебил нас сверху донизу. Ты знаешь, сколько комсомольцы «Красного пахаря» обещают собрать пшеницы?

— Сколько?

— Двадцать два центнера с гектара! А ты сколько обещалась?

Забыла? Шестнадцать ты обещалась! А все-таки хитрый он, седая лиса, ихний председатель, — обратился Павел Кириллович к агроному. — На прошлой неделе встретил меня на дороге и вздыхает, словно монашка: дескать, куда нам до вас… Тьфу!.. — И, снова повернувшись к Лене, продолжал: В «Красном пахаре» две бригады высокого урожая создали и в район написали, и это их письмо включают в письмо товарищу Сталину. А нас с тобой не включают, говорят — стыдно включать. Ты, секретарь комсомольской организации, понимаешь, стыдно! Вы, комсомол, на переднем крае должны быть.

Верно, Петр Михайлович?

Дементьев кивнул.

Павел Кириллович встал и подошел к столу.

— Вот ты собери сегодня актив да расскажи, что «Красный пахарь» вытворил. Ведь у вас с ними соревнование. Чего голову воротишь? Неохота?

— Нет, мы все сделаем, — сказала Лена, стараясь не глядеть на его волосатое лицо, чтобы не рассмеяться.

— Так вот и ладно. Чего ухмыляешься? Что тебе за ухмылка?, чтоб вас!.. — И председатель, подняв юбкой ветер, вышел в сени и так сильно захлопнул дверь, что изба дрогнула. В комнате наступило молчание.

Дементьев прибрал в портфель бритвенный прибор, полотенце и стал сумрачно разглядывать тонкие бумажки. Белая кошка обнюхала светлый квадрат на полу и, подвернув передние лапки, легла греться.

— Значит, насчет урожайности приехали, Петр Михайлович?

— наконец спросила Лена.

— Насчет урожайности. Чего же вы в прошлый раз не вернулись? — продолжал агроном, глядя на свои бумажки. — Обещали — и не вернулись. Я вас целый час ждал. Некрасиво.

— Меня Гришка не пустил, Петр Михайлович.

— Какой Гришка?

— А у нас в бригаде работает. Рябой такой. Вы его знаете, он еще в партизанах был. «Нечего, говорит, тебе с чужими парнями ходить. Что, говорит, тебе своих не хватает? Пойдешь, говорит, так я вам обоим ноги переломаю».

— Странно… — сказал Дементьев.

— Я же вам про все это в письме писала.

— Вы опять сочиняете, Лена?

— Нет, ей-богу, правда, писала.

— Ну зачем вы притворяетесь? Куда вы писали? Какой мой адрес? — И он посмотрел Лене в глаза.

— А… адрес… — Лена на мгновенье растерялась.

— Я вам на райзо писала. Открытку. С цветочками такую открытку.

Дементьев не сразу поверил.

— Ах, на районный отдел сельского хозяйства! Значит, наши перехватили. Теперь будут… Лена, вы не пишите на отдел, пишите по домашнему адресу.

Он торопливо оторвал кусочек бумажки и написал несколько слов. В сенях раздались шаги.

— И поговорить не дадут, — вздохнула Лена.

— Да, — шепотом сказал Дементьев. — Я сейчас пойду на двор, и вы выходите… — И, не дожидаясь, пока появится председатель, надел кепку и вышел.

— Я их лучше утюгом, — говорила Наталка, внося в комнату брюки.

— Как хочешь — возле печи суши или утюгом, — гудел за спиной ее Павел Кириллович.

— Ты бы, Лена, сходила деревню, пусть подводу пришлют. Мост-то, оказывается, не разбирали.

— Я по реке пойду.

— Я тебе дам по реке!..

— А неужели шестнадцать километров крюку давать?

— Да ну тебя! Никуда не ходи. Сами догадаются, пришлют.

Павел Кириллович уставился в окно. На дворе лежали яркие лужи, и коричневая земля возле крыльца была вся истыкана четкими следами куриных ножек. Светлая тропка тянулась к колодцу. Дальше виднелся кустарник, а еще дальше — худенький еще, сквозной лесок.

За кустами прохаживался агроном.

Очень внимательно, со всех сторон, рассматривал он осину, которая растет рогатиной у самой опушки. Иногда он нетерпеливо оглядывался на окна.

— Зачем товарищ Дементьев там ходит? — спросил председатель.

— А я почем знаю, — откликнулась Лена.

Председатель подозрительно посмотрел на нее.

— Ну ясно. Опять ты над ним потешаешься. Я бы на его-то месте опоясал бы тебя разок вожжами… Ведь ученый человек, а ходит круг осины, как тетерев. Глядеть неохота!

И открыв форточку, председатель крикнул:

— Петр Михайлович, мы тут с вами говорили, а насчет калийных солей я совсем позабыл.

Зайдите-ка на минутку!

3

Контора правления помещалась в жилой избе. Большая горница была разделена дощатой переборкой. В одной половине жил кладовщик с семьей, а в другой решались колхозные дела. Хотя многие отстроились, но жилья все-таки не хватало. А была деревня Шомушка до войны дворов на сто, вся в яблоневых садах; одним концом упиралась она в реку, а другим тянулась вплоть до изволока. Фашисты спалили весь левый порядок и половину правого, а яблони кое-где остались, и прошлой осенью страшно было слушать, как по ночам в заброшенных пустырях стукается оземь, падает белый налив.

Павел Кириллович, Мария Тихоновна, тетя Даша и мать Лены, Пелагея Марковна, заседали. На дворе было уже серенько.

Вечерело. В кузне перестали стучать, на улице все смолкло, и в неподвижной тишине послышались вечерние звуки: шорох льдин на реке, далекое-далекое похлопывание движка на пристани, крики диких уток иа озере, и от этих еле слышных звуков мир казался просторным, раздольным.

В конторе было неуютно. Кроме стола с тремя крашеными и одной белой ножкой, скамьи и табурета, никакой мебели не было. Лист картона, вдоль и поперек исписанный похожими на мурашей цифрами, лежал на столе. Правление обсуждало вопрос о пересмотре обязательств бригад.

А за переборкой плакал ребенок, мерно поскрипывал шест зыбки и задумчивый женский голос тянул:

И по голосу чувствовалось, что женщина дремлет, дремлет…

— Так вот, — говорил Павел Кириллович, собирая бумаги в стопку.

— Совещание считаю закрытым. Давно надо было вот так, по душам поговорить. А то думаем одно, а как записать, так со страховкой пишем. Перед кем страховаться? Перед собой?

Тетя Даша кивнула. Мария Тихоновна сидела строго и неподвижно, словно ее снимали на карточку.

слышался за переборкой женский голос.

— И учтите, — продолжал Павел Кириллович, — завтра к нам на собрание придет товарищ Дементьев. Нужно собрание провести чинно, чтобы был порядок. Чтобы все не лезли, а подымали руку. Выступать только про урожайность. А то у нас, как соберутся, так ровно базар. У кого что болит, тот про то и говорит. Вот — Анисим. Уже который раз выйдет, начинает благодарствие приносить за то, что ему избу поставили. Надо его не выпускать на этот раз. Перед товарищем Дементьевым совестно.

— Его не удержишь, — сказала тетя Даша.

— Тогда и звать его не надо.

Без него управимся.

— Ты бы потише, Павел Кириллович, — послышалось из-за переборки. — Ребенку не уснуть.

— У него животик схватило, — сказала Мария Тихоновна. — Слышь, Нюра, ты бы положила ему на животик тепленького пшена, что ли.

Председатель сбавил голос.

— Теперь о выступлениях. Начну я. Коротко. Потом Пелагея. Потом ты, Мария Тихоновна, как бригадир. Потом от комсомольцев. Они сейчас это дело обсуждают. Только чтобы говорить как следует. Поскладней. Вы бы на бумажке записали.

— Я и так скажу, — возразила Мария Тихоновна. — Чего мне записывать!

— Так ведь ты на людях говорить не можешь. Ну что ты будешь говорить?

— Ясно что. Скажу, что соберем двадцать четыре центнера с гектара.

— А дальше?

— А чего еще?

Все.

— Ну вот. Первая бригадирша в колхозе, а говорить не можешь. Ты своим выступлением должна народ поднять! Ты все-таки напиши.

— Не стану. Нет мне времени писать.

— Хочешь, я тебе напишу?

— И чего ты упрямишься, Мария! — сказала Пелагея Марковна. — Пусть, коли хочет, пишет.

— А чего он напишет?

— Чего я напишу? — сказал Павел Кириллович и встал. — Вот слушай: я напишу тебе, что мы соберем осенью великую силу хлеба и отменим к чертовой матери карточки. Я напишу тебе, что мы поднимем землю нашу на радость трудовому народу, чтобы не только сыны и дочки наши, а мы с тобой увидели, что такое есть полный коммунизм… и так далее, — вдруг сказал Павел Кириллович и сел.

— Гляди-ка, как складно, — проговорила Мария Тихоновна. — Ну пиши, шут с тобой.

Наступил синий вечер.

Ребенок за переборкой заснул, а тихий женский голос все напевал:

и под потолком мерно поскрипывал шест зыбки.

4

Тетя Даша постаралась: выскоблила и вымыла в конторе правления пол, натаскала откуда-то длинных скамеек, стол накрыла красным сатином и даже раздобыла графин. Павел Кириллович долго вспоминал, где он видел этот графин, и наконец, вспомнил: у кузнеца Никифора. А у Никифора не так-то легко что-нибудь выпросить. «Молодец Дарья! — подумал председатель. — В этот раз на собрании будет порядок. И собираются хорошо. Уже полно — сесть негде. Не нужно бегать и стучать под окнами».

Люди рассаживались степенно, разговаривали тихо, курить выходили на крыльцо.

«Вот что значит чистота и порядок», — украдкой улыбнулся председатель. Ровно в двадцать один ноль-ноль он встал и позвонил карандашом по графину.

Собрание началось. Без обычных шуточек выбрали президиум. Мария Тихоновна, Павел Кириллович и товарищ Дементьев сели за стол. Дементьев, подсев к углу стола, что-то быстро записывал в школьную тетрадку. Мария Тихоновна, по своей всегдашней привычке, не мигая, застыла на скамье. Павел Кириллович обвел народ грустным взглядом. Почему-то всегда, когда ему приходилось сидеть в президиуме, он нагонял на лицо грустное выражение.

После короткой речи председателя колхоза выступил товарищ Дементьев.

Он рассказал о февральском Пленуме, о мерах по повышению урожайности и стал говорить о том, что делается в других колхозах района. Во всех деревнях, даже там, где земли были не ахти какие, колхозники обещали собрать невиданные урожаи. А потом Петр Михайлович начал называть фамилии, и в комнате поднялся шум: «Какой это Кувакин?» — «Али не знаешь — Ионова зять…» — «Слышишь, Сипатов воротился. А мать-то его ревела…» — «Вот тебе Коркина — на вид девка тихая, а гляди ты…» Председатель постучал о графин. А товарищ Дементьев все перечислял людей одного за другим, и до того задушевно говорил о них, что всем женщинам, и старым и молодым, понравился.

Ему долго хлопали.

Председатель посмотрел на бумажку и вызвал мать Лены — Пелагею Марковну. Она вышла и прочла свою речь. Закончив, она метнула быстрый взгляд на председателя, словно спрашивая: «Так ли?» Председатель кивнул головой и задал вопрос:

— Значит, двадцать три центнера?

— Двадцать три, — отвечала Пелагея Марковна, протискиваясь на свое место.

— Отметим, — сказал председатель и написал против фамилии Пелагеи Марковны жирное «23», хотя листочек с обязательствами бригад еще со вчерашнего вечера лежал у него в кармане.

Собрание шло хорошо.

Как и было намечено, после Лениной матери поднялась Мария Тихоновна. Она встала, строгая, первая работница колхоза, знающая себе цену, неторопливо нацепила очки и, далеко отставив от себя бумажку, принялась читать:

— Товарищи!

Перед нами поставлена задача: в самый короткий срок добиться довоенного урожая зерновых. Нам надо осенью собрать столько хлеба, чтобы Советская власть наша смогла бы отменить хлебные карточки. Неблагоприятные… — она запнулась, — неблагоприятные мете… метеро… вот никак не разберу, чего это ты написал, — она взглянула на председателя, — чего это такое за слово?

Павел Кириллович смутился и заерзал. По избе пронесся веселый шум.

— Читай, читай, — сказал председатель и зачем-то позвонил.

— Чего же читать, коли не понимаю? Говорила, не надо мне писаного. — Мария Тихоновна спрятала очки в футляр, подумала и продолжала: Так вот, бабы, наша бригада берет на себя обязательство двадцать пять центнеров с гектара…

— Здесь и мужики есть, — раздалось от двери.

— Привыкла за войну: бабы да бабы.

— Для этого много надо земле покланяться, — не обращая внимания, продолжала Мария Тихоновна, — глядите теперь, не обижайтесь. Со всеми с вами я говорила, никого силком не тянула. Верно я говорю, бабы? Берем такое обязательство?

— Берем, — зашумели на скамьях.

— Так вот. Смотрите, чтобы обиды никакой не было. С завтрашнего дня чтобы ни одного прогула не было… Не обессудьте. Не друг дружке обещаемся. Сами знаете, кому обещаемся. Вот вам и все.

— Отметим, — сказал председатель и написал на своей бумажке цифру «25».

От комсомольцев должен был выступать Гриша. Председатель нагнулся было, чтобы прочесть его фамилию, но возле стола стоял уже дедушка Анисим и мял свою ушанку.

Когда он вошел, как пробрался к президиуму, председатель не заметил. Ведь сказано было, чтобы после девяти вечера никого не пускать.

— Тебе чего? — спросил Павел Кириллович, чувствуя, что собрание сбивается с порядка.

— Сказать хочу, батюшка…

— В очередь запишись.

— Да я немного, куда уж мне в очередь. Родные мои товарищи…

— Обожди. Я тебе слова не давал.

— Пускай говорит! — загудели со скамей. — Какое твое дело!..

Председатель сел и виновато взглянул на Дементьева.

— Родные мои, — продолжал Анисим. — Спасибо вам всем за ваше доброе дело, вот, при начальнике из района, спасибо вам всем за избу. До сих пор не понять мне, как свершилось такое чудо, до сих пор ровно во сне, родные мои… — Голос его задрожал.

— Ну, все?

— спросил председатель.

— Старуху бог прибрал, сынов враг побил — куда бы делся я без вас, мои родные? И стали вы все мне заместо сынов и дочерей. Так на что же вы меня, старика, стали теперь обижать? Аль нехорош стал? — И он заплакал.

Он стоял молча, слезы извилисто текли по его щекам. А люди смотрели на него.

— Все? — снова спросил председатель.

— Нет, не все. Вот вы сейчас говорите, как хлебушка побольше вырастить. А меня и не позвали. А я, родные мои, семьдесят лет в крестьянстве. Я ее, землю нашу матушку, душой понимаю.

под ногтевой пластиной пустота

Вы не глядите, что старый. Или я сеять не смогу, или еще что? Впишите меня в какую ни на есть бригаду.

— Осенью предлагали, сам не захотел, — сказал председатель.

— Так ведь, Павел Кириллович, я тогда вовсе негодный был. Сами знаете, ревматизма заела. А теперь дело другое, теперь я на солнышке отогрелся. Я намедни вот этакую колодину до избы доволок — и хоть бы что! А если вы насчет трудодней боитесь, так и не ставьте их вовсе. Припишите меня или к Дарье, или к Марии Тихоновне, коли возьмет, а на перевозе я тоже останусь, много ли на перевозе летом ездят…

— Все?

— нерешительно спросил председатель.

Анисим надел ушанку и пошел.

— Запиши его ко мне, — сказала Мария Тихоновна. — Пускай…

— Ты чего выскочила? — спросил председатель, увидев, что к столу пробирается Лена. — Не нарушай порядка. От комсомольцев записался Гриша.

— Он мне перепоручил, — сказала Лена, и все засмеялись, хотя ничего смешного в этом не было.

— Обожди…

— Товарищи, — крикнула Лена и вдруг улыбнулась. — Гриша, ты только меня не смеши. Товарищи! Хотите, вот мы заткнем за пояс «Красный пахарь»? Хотите? Обязуемся в этом году дать рекордный урожай и заткнуть за пояс «Красный пахарь».

«Нет, на этот раз она, видно, не подведет», — подумал председатель.

— Вот мы все договорились собрать тридцать два центнера пшеницы с гектара.

— Отметим, — сказал председатель и хотел было записать, но рука его повисла в воздухе.

— Сколько ты сказала?

— Тридцать два центнера.

— Двадцать два, наверное?

Все захохотали.

— Ты что, вышла сюда сцены представлять? Ты не ерунди, а дело говори. А не хочешь — так кончай.

— Сейчас. Вот вам смешно. А мы в «Комсомольской правде» читали про алтайцев. Так эти алтайцы сильно повысили урожай, увеличив норму посева. Только старики, наверно, боятся за это взяться, а мы сделаем, не забоимся. Вот мы и обращаемся к общему собранию с просьбой выдать нам полторы нормы посевного материала против райзовских.

Колхозники разделились.

Одна половина, в большинстве молодежь, соглашалась дать семена комсомольцам, а другая — пожилые да старые — была против.

Все заговорили, зашумели, заспорили.

Звона графина совсем не было слышно. Собрание вконец отбилось от рук.

— Садись ты!.. — кричал Павел Кириллович Лене, утирая пот со лба. — Высказалась — и садись!

А она все стояла в переднем углу; к ней подбегали, размахивали руками, ругались.

Вышел кузнец Никифор, пообождал немного, чтобы утихли. Но никто не смолкал, и кузнец загремел, перекрикивая шум:

— Дадим? Ну ладно. Дадим. А другим что сеять? Гальку с реки? Площадь прибавили? Прибавили. Семфонд в обрез? В обрез. Она больно умна. Она возьмет вдвое, а другим не хватит. Додумалась! Так и дурак урожай сымет.

(«Только бы без мата», — подумал председатель.) Мое мнение — не давать. И все тут. Не давать!

— Гляди-ка отковал! — крикнул Гриша, и утихшие немного люди снова зашумели.

— Вы уж извините, — сказал Павел Кириллович, наклонившись к Дементьеву. — Это Ленка у нас всегда такая заводиловка. Как только выйдет, всегда так…

— А почему? — пожал плечами Дементьев. — Хорошо. Наконец-то разговорились. А то сидят, как в театре.

И Павел Кириллович, совершенно сбитый с толку, махнул рукой и напустил печаль на лицо.

Минут десять гудела изба. Многие закурили, и дым голубой холстиной заколыхался над головами.

Дементьев встал.

Сделалось тише.

— Товарищи, — сказал он, — можно мне сказать?

— Давай, — крикнул Никифор.

— Предложение Зориной интересное. Это новаторское предложение. Вот вы говорите: нормы, нормы… А как составляются эти нормы? Мы приезжаем к вам, смотрим и записываем. Вы — хозяева норм. Конечно, нельзя ломать нормы с кондачка, не подумавши.

— Вот то-то и дело!.. — сказал Никифор.

— Но предложение Зориной не из таких. Пора забывать сиротские военные нормы. Кроме того, у них на участке имеются все предпосылки: земля там прекрасная, вспашка проведена действительно отлично.

Так или не так?

Все молчали.

— Все дело в том, чтобы было желание. А такое желание, я вижу, есть. Вон Гриша с кузнецом чуть не подрались. Мое предложение — дать полторы нормы семенного зерна бригаде Зориной.

— А где его взять? — спросил Никифор.

— Это ваше дело, где взять. Вы колхоз. Подумаете хорошенько — найдете. А райотдел сельского хозяйства поможет. И райком партии…

В конце концов порешили точно подсчитать семфонд и, если хватит, передать излишки Зориной.

5

Люди расходились по домам.

Небо, усыпанное мелкими звездами, чернело над деревней. То и дело распахивалась скрипучая дверь правления, и прокуренный луч вырывался на волю, и люди останавливались на ступенях, привыкая к темноте, и их длинноногие тени стлались поперек дороги.

Во всех концах перекликались ребята. «Девоньки, где вы? Обождите!» — кричала Настя-трусиха, дочь кузнеца Никифора. «Ау, мы тута!» — отзывался издали, подделываясь под девичий голос, Гриша.

Пожилые шли молча, гуськом, прижимаясь к заборам и палисадам. Кое-кто тащил под мышкой скамейку.

Дверь отворялась все реже, реже, голоса утихали, и в окнах изб загорались огни. Сейчас поужинают, умоются, лягут спать.

Дементьев шел ночевать к Павлу Кирилловичу. В его ладони жужжал ручной электрический фонарик, и кружок, похожий на луну, изгибался перед его ногами, то бледнея, то наливаясь молочным светом.

— Держите правей!

— говорил Павел Кириллович. — Там в грязь угадаете.

— Хорошо прошло собрание, — сказал Дементьев.

— Какое там хорошо! Не налажена еще дисциплина. Да вот Ленка всегда…

— Вон что! — раздалось сзади.

— Э, легок черт на помине., проходи, — сказал Павел Кириллович сторонясь.

— А я с вами.

— Что такое? — быстро спросил агроном. Фонарик перестал жужжать.

— Пойдемте. Ну ее, — поморщился Павел Кириллович. — Или вы с ней у Наталки не наговорились?

— Вы идите, — сказала Лена, — а он догонит.

— Да, идите, идите, — закивал Дементьев.

— Ну, как знаете. Избу-то найдете? Во-он, глядите, огонек за колодцем, где березы. Видать?

В темноте не было видно ни берез, ни колодца, но Дементьев кивнул. Павел Кириллович ушел, и долго было слышно, как сапоги его чавкают по грязи.

Неясный шум ледохода, похожий на сонное бормотанье, вместе с влажным ветром доносился от реки.

— Чего же вы стали? — сказала Лена. — Ступайте.

— Нет. Вы идите вперед. Мужчине полагается сзади.

— И давно такой закон вышел, чтобы мужикам позади баб ходить?

— Так полагается.

— Ну пойдемте, если полагается. Уезжаете завтра?

— Уезжаю.

— Можно вам написать, если вопросы какие-нибудь будут?

— Пишите.

— Я прямо на квартиру вам буду писать. Ладно? Вы не думайте, адрес-то ваш я схоронила. Вот он.

И Лена достала из-за рукава какую-то бумажку и потрясла ею в темноте.

— Хорошо.

Пишите на квартиру, — сказал Дементьев.

«Зачем тебе нужно кривить на каждом шагу? — подумал он с горечью. — Ты даже не помнишь, что оставила мой адрес на подоконнике в доме Наталки. Может быть, сказать, что адрес этот лежит у меня в бумажнике?»

Они проходили мимо избы кузнеца. В окно было видно, как жена его разливала из кастрюли чай. Над столом висела лампа под жестяным самодельным абажуром.

— Почему вы молчите, Петр Михайлович? — спросила Лена.

— А что?

— Присоветуйте что-нибудь. С чего начинать? На что нажать больше? Какое ваше будет напутствие…

«Какое мое будет напутствие? — подумал Дементьев. — Не играй со мной, как с маленьким, Лена. Не такой уж я маленький. Вот такое мое напутствие…» — и спросил вслух:

— Удобрения-то у вас хватит?

— Еще не подсчитывали.

— Ну вот.

А разболтали, что все учли, — раздраженно заговорил Дементьев. — Сочинять надо меньше.

— Так, значит, не затевать? — тихо перебила Лена.

— А вы как думаете? Вам надо по двадцать пять тонн навоза на гектар. А ваши двадцать коров…

«Что это я? — Дементьев остановился так, словно наткнулся на стену. — Почему мне хочется обидеть ее?»

Берег был недалеко. Мокрый ветер нёс запахи зимы, снега. Ветер дул вдоль деревни, забирался в палисадники, завывал в окнах недостроенных домов. А на реке шумело, вздрагивало, словно кто-то невидимый тихонько, чтобы не мешать спать людям, перекладывал и кантовал льдины.

— Вот спасибо, — сказала Лена. — И спасибо вам, что удержали…

— Нет, нет, — перебил Дементьев. — Вы меня не поняли. Подсчитайте все и обязательно сейте полторы нормы… И до свиданья… Я устал сегодня, Лена.

Лена ушла, грустно попрощавшись.

Дементьев остановился на обрывистом берегу. Внизу в прозрачном тумане медленно шел лед.

В крайней избе открылась фортка, и голос деда Анисима спросил:

— Кто это?

— Свои, — ответил Дементьев.

— А-а, это вы. Идите в избу. Продует.

— Ничего…

Форточка захлопнулась. Ветер гудел в палисаде. Дементьев смотрел на реку, подняв маленький воротник пальто, и ему казалось, что он плавно, словно во сне, несется куда-то вместе с этими звездами и этой землей.

6

Дементьев собирался уезжать в шесть утра.

Но было уже часов одиннадцать, когда он вместе с Павлом Кирилловичем, напившись чаю, вышел на мокрое крыльцо.

— Так вы обернитесь поскорей, — говорил Павел Кириллович, щурясь от солнца. — Без вас мне с эмтээсовцами все равно миром не договориться.

— Приеду. Загляну в пять-шесть хозяйств, заеду в район и вернусь, — отвечал Дементьев, надевая брезентовый плащ в рукава.

Серый в белых чулках жеребец, запряженный в легонькую двуколку, нетерпеливо косил глазом и всем своим видом торопил хозяина: «Ну, едем. Неужели не наговорился!»

— А насчет культиватора обязательно доложите. Скажите, что этого дела я так не оставлю! Запишите. Вот, вот!

Жеребец танцевал.

Дементьев попрощался и поставил ногу на плюшевую от засохшей грязи подножку.

Конь взял с места.

— И насчет калийных солей там нажмите, — говорил Павел Кириллович, шагая рядом и держась за крыло.

— Это я не забуду, — ответил Дементьев, поправляя сенное сиденье и прыгая одной ногой по земле. — Да стой ты, черт!

Он натянул вожжи. Но жеребец, своротив набок голову и свирепо раздувая ноздри, переступал красивыми ногами и норовил перейти на рысь.

Дементьев тяжело упал на сиденье. Конь рванул, брызнув из-под копыт грязью. Председатель утер лицо и, помахав рукой, пошел в избу.

Двуколка была горячая от солнышка, и тепло пахло кожей, сеном и дегтем. Дементьев уселся поудобней и отпустил вожжи. Жеребец благодарно мотнул головой, на оси что-то зазвенело, и по плащу забарабанила грязь. Поскрипывая, как корзина, двуколка бежала, переваливаясь в колеях с боку на бок.

Дементьев выехал за околицу.

Маленький мостик прогремел под колесами, как гром. На просохшем изволоке кое-где выпирали пучины. С обеих сторон тянулись серые невысокие холмы. Почти весь снег растаял, только на теневых склонах прятались сугробы, трухлявые и грязные, словно присыпанные золой. Тонкие, перекрученные, как жгуты, ручьи сбегали к дороге, и белый навар пены скоплялся у прутьев и разноцветных камушков. Дементьев посмотрел на солнце. Оно было такое яркое, что долго после этого перед глазами агронома плавал темный круг и застил поля и холмы.

Изволок повел к лесу.

Дементьев въехал в прозрачную по-весеннему тень деревьев.

По сторонам обнажились бурые, перепревшие за зиму листья. Растрепанные воробьи косым ливнем упали на дорогу. Оглушительная птичья перебранка наполнила лес. Услышав коня, воробьи все сразу, будто связанные, взмыли вверх, и голая осина внезапно оделась словно серыми листьями, и мокрые сучья ее устало закачались.

Начались поля. Дороги расходились рогатиной.

Участок бригады, в которой работала Лена, был слева. Дементьев подумал и дернул левой вожжой. Быстро переметнули один холм, второй, и с вершины третьего стало видно людей, копошившихся на земле. Подъехав ближе, агроном узнал тетю Дашу, бригадиршу и Григория. Подальше от них стояла подвода с удобрением. Около подводы возились Лена и дочь Никифора — Настя. Лошадь почти по колено увязла в грязи. Мальчишка-повозочный упрямо тянул ее за недоуздок, а она натягивала шею и не трогалась с места.

Лена и Настя попробовали стронуть телегу, схватившись за спицы колес. Но ничего не выходило. Дементьев остановил жеребца, зажал вожжи между коленями, закурил и стал смотреть.

Подошла вторая подвода. Григорий подбежал к ней сзади и почти понес телегу. Лошадь тянула, спотыкаясь. Силы хоть отбавляй у этого рябого партизана. Не по росту.

— Вон у них как! — закричала чуть не плача, Лена. — А у нас стоит, как врытая!

Она бросилась к лошади и замахнулась лопатой.

— Машка! Но-но! Милая, зараза ты чертова! — кричала она. — Тяни! Огарушек! Разве так тянут! А ты, Настька, что стала. Гляди, они уже разгружают. Толкай сзади!

Обессиленная лошадь попробовала дернуть воз и снова встала, дрожа всем телом. Лена ударила ее лопатой.

На темном, вспотевшем крупе остался четкий след черенка. Лошадь покорно глядела в землю и изредка, как змея, выбрасывала бледный язык.

— Бригадир! — позвал Дементьев.

Подошла тетя Даша, аккуратная, в белом платке, в подоткнутой с боков юбке.

— Чего это вы лошадей мучаете?

— А что я с ней сделаю, с Зориной! — развела руками тетя Даша. — Горяча больно.

Тяжело дыша, подошла Лена и стала срезать лопатой ломти грязи с кирзовых сапог.

— Вы поглядите, Петр Михайлович, — заговорила Лена, — себе самых лучших коней забрали, а нам с Настькой вон каких одров оставили… Пусть она нам Валета даст, а себе Машку берет…

— Вы своих работников держите в руках, — сказал Дементьев, не оглянувшись на Лену.

— На лошадях не последний день работаете.

— Сама захотела соревнование, — закричал Григорий Лене. — Я тебе покажу соревнование!..

Дементьев посмотрел на пашню и понял, почему такая спешка. Большие кучи лежали на земле ровными рядами. В ряду, где работала Лена, было шесть куч и седьмая неполная, а в ряду тети Даши — девять. «Они еще до света начали», — подумал он.

— Какое же это соревнование с такими конями! — не унималась Лена. — Это неправильно. Правда, Петр Михайлович.

Агроном и на этот раз ничего не ответил ей.

— Соревнование соревнованием, — сказал он тете Даше, — а за лошадьми вы обязаны следить и не допускать, чтобы мучили скотину.

Если кой у кого совести нет, надо мозги вправлять. — И он тронул своего жеребца.

— Чем говорить-то, — услышал он за спиной голос Лены, — распряг бы своего бегуна да помог бы… Этак легко — покуривать да указывать.

«Заело!» — подумал Дементьев, не понимая, грустно или весело ему от этого.

Проехав немного, он не утерпел и оглянулся. Но рыжий пригорок закрыл поле, и никого уже не было видно.

Снова потянулись поля, лужи, озими. Показалась кривая одинокая сосна с изогнутыми сучьями. Дементьев почему-то любил ее. Когда он подъезжал с той стороны к Шомушке, эта сосна встречала его на повороте дороги, тихая и приветливая, и словно указывала туда, где деревня, где река Медведица, где Лена.

Теперь сосна стояла, словно чужая, и равнодушно шевелила своими тяжелыми лапами.

— Ну, бойся, — сказал Дементьев жеребцу и выплюнул окурок в лужу.

7

Шесть дней от зари до позднего вечера бригада возила на поля сыпец.

Мешкать, как мешкают другие бригады, было нельзя. В других местах удобряли нормально — успеют. А здесь полуторное количество семян попросит полуторного количества пищи. Заботливая бригадирша, тетя Даша, торопила ребят: удобрения немного, надо его прибрать к рукам поскорей, пока другие не захватили.

На беду испортилась погода. Просыпаясь, Лена первым делом глядела в окно, но каждый день видела одно и то же: все небо обложено неподвижными серыми облаками, а под ними низко-низко, чуть не задевая за крыши, летели рваные, как ветошь, тучки. Днем и ночью, словно сквозь сито, сеял дождик, и мокрые воробьи попискивали под застрехами. В обед в избах приходилось жечь керосин. Дорога, которая стала было просыхать и на горбинах уже не оставляла следа, снова расквасилась.

Лошади вконец измучились. Их перестали гонять на пашню и вываливали кучи прямо на дороге. Лена пристала к Анисиму, чтобы он сплел кузова, и вся бригада стала разносить сыпец на себе, прикрепив эти кузова на спину.

Так было шесть дней, а на седьмой день на поле пришел председатель Павел Кириллович.

Он отозвал тетю Дашу в сторону и, глядя в ноги, сказал:

— Больше со скотного двора навоз брать запрещаю. Хватит. И назавтра кони занаряжены в другую бригаду. И так больше других навозили.

— Да как же вы нас с другими равняете! — удивилась тетя Даша. — Ведь нам и надо больше, чем другим.

— Не дам вам больше, чем другим. Вот бумага пришла — десять центнеров зерна передать «Красному пахарю».

У них не хватает. А у нас будто хватит! Не дам я вам семян выше нормы.

— Ты не шути, председатель, — тихо сказала тетя Даша. — Для чего, думаешь, мы тут полную неделю мокнем? Агроном-то тебе что говорил?

— Не агроному отвечать, а мне. Где я вам зерно возьму?

— Так ведь правление-то согласно?

— Тогда было согласно, а теперь не согласно. Пусть райзо официально напишет, тогда будем разговаривать.

— Нет, обожди. Сейчас я ребят позову. Лена!

Но Павел Кириллович повернулся и, весь сжавшись от дождя, зашагал в деревню.

8

Работалось в этот день плохо. С поля ушли раньше обычного. Вечером в избе у Лены комсомольцы устроили собрание, с протоколом, с резолюцией — все честь честью. Порешили взять недостающее зерно из личных запасов и разошлись уговаривать на это своих отцов и матерей.

Уговорить оказалось нелегко. В прошлом году хлеба пожгла засуха, и у некоторых колхозников в сусеках к весне ничего не было. Но все-таки после долгих разговоров почти всех удалось уломать. Один Никифор никак не поддавался на это дело. Сперва с ним беседовала Настя, потом пришлось пойти Лене. Как только Лена намекнула о зерне, Никифор взял газету и не стал слушать. Без толку пробившись часа два, Лена махнула рукой и, прикинув в уме, сколько обещают дать остальные, решила, что можно обойтись и без Никифора. Но когда пошли по избам отмерять обещанное зерно, все переменилось. Люди прослышали, что Никифор не согласен, и тоже задумались.

— Это что же вы — дураков ищите? — такими словами встречали ребят родители. — Один должен последнее отдать, а другой станет булки печь?

И не просите. Коли все дадут, так и я дам.

Пришлось снова приниматься за Никифора. У него перебывала почти вся бригада. Гриша даже заходил к нему в кузню «нажимать на сознательность». Кончилось тем, что Никифор выгнал его и заперся.

В воскресенье Лена отправилась к Никифору, твердо решив просидеть у него хоть полные сутки, а зерно выпросить любой хитростью. Она пришла к нему рано утром.

Никифор сидел за столом, пил с блюдца чай и заедал его густо посоленным хлебом. Жена его, маленькая старушка, растапливала печь. Настя тоже пила чай, забеленный молоком. В кастрюле ворковал кипяток.

— Здравствуйте, — сказала Лена, — приятно кушать.

— Здравствуй, — ответил кузнец настораживаясь. — Не видела, Ленька уголь носит?

— Носит.

— Слава богу.

Догадался.

— Носит, носит. Я там видела — крюки лежат, аккуратные крюки, ровно на фабрике сделаны.

— Ну да, на фабрике, — ухмыльнулся Никифор. — Вчерась сковал.

— Вы ровно колдун, дядя Никифор. Вот Кральку подковали, — так она теперь помолодела. Бегает, как пятилетняя.

— На ей короткие подковы были. Разве так подковывают? Пришлось все заново ставить. Передние копыта козлиные. Пришлось фасон сымать. Подковы делать. Фабричная не подойдет. Нипочем. Копыта козлиные.

— Пойду я, — сказала Лена.

— Обожди, — сказал кузнец. — Садись с нами. Почайпить.

— Спасибо. Я уже.

— Садись еще.

Чего там.

Лена подсела к столу и вопросительно посмотрела на Настю: не передумал ли отец насчет зерна? Настя украдкой поморщилась и безнадежно махнула рукой.

— Чего перемигиваетесь? — спросил Никифор. — Обратно про пшеницу? Чтобы и разговору не было!

— Нам и не надо больше, — ответила Лена. — Мы уж собрали. Гудимов полмешка дал, Гришкин отец — мешок.

— Эва богачи, — сказал Никифор.

— Моя мама еще полмешка добавила.

Настя удивленно смотрела на Лену и молчала.

— Так все и набавили? — недоверчиво покосился Никифор.

— Конечно все.

Тетя Даша и та мешок дала, а у ней трое ребят. Уж если она дала, так неужели моя мать не даст! Совестно ведь. У тети-то Даши трое.

— Ну и будут не жравши.

— Ничего. У них картошка припасена. Грибы сушеные. И ребятишки у тети Даши терпеливые, понимают. Войну-то ведь как прожили… Вечор она им по конфетине дала, так Огарушек, который все к вам в кузню бегает, половину съел, а половину в бумажку завернул — на другой, говорит, раз.

Никифор хмуро вздохнул и, придерживая крышку чайника волосатым пальцем, стал наливать чай.

— Гудимов дал? — спросил он внезапно.

— Все дали. Только вы один и не дали., да ничего. Вы не сердитесь, что мы к вам приставали.

Нам больше не надо… Знаешь, Настя, Огарушек-то дома тоже кузню затеял. Костыль притащил, топор ломаный у него вместо наковальни. Клещи откуда-то взял.

— Вон где мои клещи, — улыбнулся Никифор.

— Целый день стучит, — продолжала Лена, — тете Даше от этого стука житья нет.

— Коли бы взаймы, — сказал Никифор, — а то так, выложи невесть на что.

— А мы отдадим. Председатель обещался с урожая отдать.

«И правда, — подумала Лена, — нужно сегодня поговорить с председателем, чтобы отдал осенью. На это он согласится. Мы его уговорим.

Чего ему!»

— У нас зерно-то мелкое. Не сортовое.

— У всех такое. Мы отберем., я пошла…

— Обожди, — сказал Никифор. — Мать, сходи-ка смерь, сколько в левом сусеке.

Жена его заворчала.

— Да нам и не надо больше, — сказала Лена.

— Как это не надо! У всех берете, а моего не надо?

— Возьмем, что ли? — обернулась Лена к Насте.

— Ну, конечно, возьмем, когда папаня дает.

Жена Никифора вышла. В сенях послышались твердые мужские шаги.

— Твой все чаи распивает, — раздалось в сенях, — а на колеса шины не насажены. Что-то он разважничался, ровно высший комсостав.

Лена закусила губу.

В избу вошел председатель.

— Вон они.

Все собрались. Ты почему не на работе, Ленка? То день и ночь тебя с поля не согнать, то…

— Сейчас идем, — примирительно буркнул Никифор. — Идем, Павел Кириллович. Она по делу. За зерном.

— За каким зерном?

— А на ихний участок. Дам мешка два. Только, гляди, отдай но-честному.

— Чего отдать? — установился на Никифора председатель.

— Дяденька Никифор, — сказала Лена. — Ленька уголь не носит.

— Обожди. Не путай… Ты обещался зерно отдать?

— Какое зерно?

Вошла жена Никифора с прутом и, прижав пальцами прут примерно на середине, сказала:

— Вот сколько осталось.

— Обожди, мать. Что там есть — наше с тобой дело.

А Ленка врет. Совесть у ней телята съели.

9

Вечером Лена, макая химический карандаш в лужицу воды, писала:

«Товарищ Дементьев.

Пишет вам ваша знакомая, Лена Зорина.

Товарищ Дементьев, вы соглашались, что норма высева у нас занижена и мы уговаривались, что наша бригада засеет в полтора раза больше нормы. А как дошло до дела, председатель уперся и не дает. Уже время сушить зерно, дни наступили погожие, а он не дает. Прошу вас самих приехать поскорее или написать построже, чтобы он не отрекался от своих слов.

Остаюсь ваша знакомая Зорина».

Лена вырезала из газеты конверт, заклеила письмо хлебом и только тут вспомнила, что домашний адрес агронома остался на подоконнике у Наталки.

Что же сделаешь!

Придется посылать на райзо.

10

Потеплело. Солнце стало пригревать все сильней и сильней.

Мелкие лужи пересохли, и на их местах остались черные пятна. Грязь в колеях покрылась ломкой коркой. Гуси ходили вдоль деревни, растворив крылья, и сигналили, как автомобили. А ответа от Петра Михайловича не было. Из МТС приехали машины: тракторы тянули на буксире качку с железными бочками, культиватор, зеленый, похожий на железнодорожный вагончик на маленьких колесах; потом эти же тракторы тащили автомашины, и всю ночь в деревне стоял стук и грохот, и избы дрожали, как в лихорадке.

К утру вся дорога была порезана гусеницами на ровные буханки, а лужи стали перламутровыми. Трактористы раскинули свое хозяйство у реки. Два молодых парня, в замасленных, словно кожаных, штанах, чумазые, нервные, похожие друг на друга, как братья, ходили по избам, знакомились с девчатами и тайком от механика меняли керосин на молоко.

Подходила пора сеять, а Дементьев все не приезжал и письма от него не было.

Казалось, Дементьев совсем забыл про все, что обещал на собрании. «А может, он на меня осерчал, — думала Лена, — из-за этого и не едет, не отвечает.

Не настоящий он человек, если так. Эти дела путать вместе нельзя. Да. Не настоящий он человек».

Но на поле Лена не показывала и виду, что надежды ее не сбываются. Жалко было ребят. Ребята работали так, что счетовод не верил замерам тети Даши, а раза два сам выходил проверять, сколько раскидано навоза. Лена знала: стоит ей только задуматься, закручиниться — ребята все поймут и поостынут. И она через силу веселилась, посмеивалась, командовала, намекала на то, что послала в район письмо, делала вид, что знает что-то такое, чего никто другой не знает. Все, даже проницательная тетя Даша, верили ей! Чего же особенного, агроном все время около Ленки вздыхает.

Однажды, собираясь домой, Гриша помыл в луже сапоги и сказал:

— Ну, все теперь, дня через два сеять.

Молодец у нас Ленка! Все сделает. Мы за ней, как за каменной стеной. Вот что значит свои люди в районе.

И они ушли. Ушли все, кроме Лены и тети Даши. Тетя Даша замеряла последние куски. Красное солнце уже дотронулось до земли.

— Ну, пойдем, стахановка, — подошла к Лене тетя Даша.

Лена сидела на камне и плакала.

— Ты с чего? Аль обидели? Не вышло ничего в районе?

Лена не отвечала.

— Вот, гляди-ка ты какая. Чего же ты мне раньше не сказала?, ребятам нет, а мне бы могла сказать. Не реви. Не надо убиваться-то.

Обожди, я с председателем поговорю. Может, и выйдет что-нибудь. Не один он хозяин. Мы — правление — тоже хозяева.

11

Как уговорила тетя Даша Павла Кирилловича, никто не знал: ночью она постучалась в окно Лениной избы и сказала радостным шепотом:

— Дает немного. Завтра пораньше собирайтесь грузить, пока не передумал. Мужик-то он больно ненадежный.

Лена не могла больше спать. Едва дождавшись рассвета, она побежала за Гришей, за Настей и другими ребятами. Запрягли две подводы, подняли кладовщика, поехали к амбарам.

Кладовщик долго не хотел без распоряжения председателя колхоза отпускать зерно.

Но все наперебой стали убеждать его, что Павел Кириллович разрешил, что он скоро подойдет и подтвердит это, а пока что надо начинать мерить и грузить.

Когда первая телега была наполнена мешками, к амбарам подошел Павел Кириллович.

Глядя в ноги, он сказал:

— Сгружай…

— Как так? Ведь вы разрешили! — воскликнула тетя Даша.

— Сгружай, тебе говорят.

— Да что вы за человек такой! — сказала Лена, медленно бледнея.

— Что я за человек? — вдруг закричал Павел Кириллович. — Коли хочешь урожай повышать, так делай, как люди, а нечего новости выдумывать. Не наше дело новости выдумывать…

— Вон что!

— сказала Лена.

— Да! Ты в райзо писала? Жаловалась небось, что зерна не дают? Ну-ка, почитай. — И председатель в волнении начал тыкать руки в карманы и наконец разыскал сложенную вчетверо бумажку.

Лена развернула бумажку и, увидев, как чистенько напечатаны слова и как размашисто, захватывая печатные буквы сделана подпись, поняла, еще не читая, что дело плохо. Особенно испугала ее эта непонятная подпись, состоявшая из одних только букв «ш» — штук пятнадцать букв «ш» подряд, а на конце красивая змейка.

На бумаге было напечатано:

«Председателю колхоза дер. Шомушка.

На Ваше письмо №… (пустое место) от (пустое место) сообщаем, что постановлениями… (дальше стояло много цифр)… расходование сортового зерна сверх утвержденной нормы запрещается.

Прошу разъяснить колхозникам, что виновные в перерасходе такового будут привлекаться к уголовной ответственности».

А дальше стояла подпись человека по фамилии «шшшш».

12

Пелагея Марковна вернулась домой поздно. Солнышко уже зашло за амбары. Слышно было, как мышонок в углу катает какой-то шарик. Изба, в которой жили они вдвоем с Леной, была недавно построена: сруб стоял на камнях, в дверь приходилось забираться по бревнам, потому что крыльцо не успели сделать. Из горницы еще не выветрился скипидарный дух свежего леса.

Не вздувая света, Пелагея Марковна хлопотала возле печи.

— Экое ты, опять продырявилось… — говорила она ведру.

— И так я тебе все донышко тряпочками позатыкала. Послужило бы еще годок, а там будет легше, куплю ведра, а тебя на спокой.

Пелагея Марковна разговаривала с ведром, с печью — со всем, что было в избе. А то и вовсе говорить разучишься: на работе не до разговоров, а дома тоже перемолвиться не с кем: Лена приходит к ночи, когда Пелагея Марковна уже спит.

Пелагея Марковна наполнила водой кадку и стала щепать лучину. Лучинки на одной ножке отпрыгивали от полена.

— Ишь ты, баловник, — добродушно ругала Пелагея Марковна полено. — Что ты сучки под ножик подставляешь? Право, баловник! А вот я тебя переверну, не станешь баловаться.

Она поставила на шесток таган, достала шероховатые от земли картофелины, стала искать спички.

Спички не находились.

Пелагея Марковна лазила по всем уголкам и, пока искала, успела рассказать тагану, что завтра, если будет вёдро, начнут сеять, что трактористы ходили глядеть, как поднята зябь, и ругали тех трактористов, которые работали осенью, что привезли такие машины, каких никто сроду и не видел, и что все, слава богу будет хорошо.

Она потянулась из-за угла печи пощупать, нет ли спичек на лежанке, и наткнулась пальцами на чье-то плечо.

— Ой, батюшки! — она отдернула руку. — Это кто?

— Я, мама, — устало ответила Лена.

— Вот напугала. Даже дух занялся. Ты бы хоть голос подала.

— А зачем?

— Что рано воротилась?

— Наработалась. Хватит.

— Уморилась?

Лена ничего не ответила. «Горе какое-то у нее», — подумала Пелагея Марковна.

Она отыскала спички и тихонечко, стараясь не шуметь, сварила картошку, вскипятила молоко. Потом она засветила лампу и позвала Лену. Они сели вдвоем на одну скамейку у хлипкого стола, который мог стоять, только прислонившись к стене. Лампа скупо освещала их утомленные лица, сундук, стоящий в углу, раму с фотографиями. Сундук был обит железными полосами. Полосы во многих местах насквозь проела ржавчина — видно, сундук закапывали от фашистов. В крашеную фанерную раму было вставлено штук двадцать фотографий — и больших и маленьких, чуть ли не с почтовую марку. На карточках виднелись темные пятна — видно, рама тоже была закопана и отсырела.

Лена и Пелагея Марковна ужинали, а с желтоватых кабинеток на них смотрели пучеглазые гусары в добротных сапогах, строгие старики с расчесанными бородами, старушки, положившие худые руки на колени, с глянцевых пятиминуток улыбались курносые девушки в пуховых беретах и такие же курносые ребята в черкесках с чужого плеча.

На одной из карточек виднелась и Лена — маленькая еще, с косичками и в пионерском галстуке, повязанном на голую шею.

Людная и крепкая была до войны семья, а теперь вот вся она умещается на одной узенькой скамейке.

Поужинали молча. Один только раз Пелагея Марковна спросила:

— От агронома-то нет ничего?

— Пустой он человек. Струсил. Не едет, — сказала Лена и пошла к постели. — И говорить о нем не хочу…

Пелагея Марковна погасила свет. Из стекла потянуло душным запахом керосина. Луна разостлала на столе белую скатерть.

И чугун стал белым, словно облитый молоком. Далеко на улице, наверное у реки, играет на гармошке неугомонный Гришка, визжат девчата. А Лена уже спит. Мышонок снова принялся катать в углу шарики.

Пелагея Марковна тихонько поднялась и подошла к двери. Лена спит. Волосы ее рассыпались по подушке. Словно насторожившись, спит она: веки не совсем сомкнуты, будто она подглядывает, пальцы полусогнуты, готовые, схватить лопату или вилы. Вот она вздрогнула во сне, повернулась на бок. Пелагея Марковна осторожно погладила ее по голове. Выросла дочка. И приласкать-то ее приходится украдкой. Нрав мальчишеский. Не любит она материнской ласки. По-настоящему, надо бы на нее обидеться, да как на нее обидишься, когда у нее золотое сердце.

Хоть она и не приласкается и доброго слова не скажет, но если ляжешь спать — она ужинает без света; если затоскуешь — она норовит все прибрать сама, как бы ее ни сбивало с ног от усталости.

Похудела Лена за эти дни, синева выступила у нее под глазами. Милая моя доченька! Что тебя тянет на самые трудные дела, что тебе надо? Богатой ты хочешь стать? Заработать больше всех? Нет, не такой у тебя характер, не нужно тебе богатство и не понимаешь ты, что оно такое. Ты последнее отдашь любому, кто ни попросит. Почета ли ты добиваешься или ордена? Нет, неведомы тебе гордость и похвальба.

Что ты видишь в снах своих? Что тянет тебя на непривычные, на самые трудные дела? Какая волна поднимает тебя? Какая волна поднимает тебя так высоко, что и не поговорить с тобой и не понять тебя твоей матери…

13

Дементьев ехал в Шомушку и недовольно хмурился, в десятый раз стараясь решить, как держаться с Леной: равнодушно-официально, обиженно или по-прежнему говорить с ней так, как станет подсказывать сердце?

Но поля, медленно вращающиеся с обеих сторон, женщины в разноцветных платках, лошади, запряженные в плуги, бурые откосы, разлинованные нежно-зеленой озимью, — все это отвлекало агронома и мешало ему думать.

Недалеко постукивал «Сталинец», и человек пять ребятишек как-то умещались на нём вместе с трактористом. Одна за другой появлялись деревни, где среди серых строений желтели новые избы, крытые пышной соломой, с палисадами, с воротами из свежих шелковых досок. И снова шли пашни, люди, тракторы.

«Глупости, — думал Дементьев, радостно ощущая себя частью этого работящего, накрытого чистым голубым небом мира. — Нужно не обращать внимания на ее девичье лукавство. Зачем нагонять на себя злость, если в самом деле нет этой злости? Сам-то я хорош! Говорил ли я ей когда-нибудь серьезно, что я ее люблю? Нет, не говорил. А теперь приеду и скажу. Вот и все».

И то ли от того, что вокруг, по всей земле, шла налаженная работа, то ли от светлых мыслей и яркого солнца в душе Петра Михайловича утвердилось чувство спокойного ожидания чего-то хорошего.

Начались Шомушки.

Поглядев на пашни, агроном сразу заметил, что сеять начали только сегодня.

Как это часто бывает, в первый день дело шло плохо. Трактор с сеялкой неподвижно чернел на пашне, и на сеялке сидел грач.

Четыре растрепанные женщины лежали на брезенте у самой дороги.

— Почему не работаете? — спросил Петр Михайлович, резко одергивая жеребца.

— А чего нам делать? Машина стоит.

— Где тракторист?

— Побег к начальству. Председатель не велит сеять.

Дементьев хлестнул жеребца и поехал дальше, разыскивая глазами председателя. «Наверное, дома прохлаждается. Поеду прямо к избе».

Чувствуя настроение хозяина, жеребец занервничал.

Дома председателя не было. Не было его ни в правлении, ни у конюшен, ни у кузницы, ни у вагончика МТС. Всюду говорили: «Был только что, да пошел вон в ту сторону». Так всегда говорят про свое начальство. Агроном решил уже идти на поле один, но вдруг сзади послышалось:

— Товарищ Дементьев! А я за вами всю деревню избегал.

Вот глядите, тут у нас с эмтээсом опять война открылась.

Председатель, потный и вымазанный в грязи, подошел и стал объяснять. Оказывается, эмтээсовцы пропахали по зяби на глубину семнадцать сантиметров вместо двадцати и оправдываются тем, что глубже пахать нельзя, потому что грязь и получается большой пережог горючего. Дементьев с председателем пошли на поле. Действительно, пашня была бракованная. Правильно сделал председатель, запретив сеять на такой пашне. Пришлось искать механика МТС, ругаться, заставлять наново регулировать плуг, грозить составлением акта.

Потом начали налаживать подвозку зерна, и Дементьев, забыв о Лене, до самого вечера советовал, хвалил, грозился и, наконец, устал — сел передохнуть, и им снова овладело чувство ожидания чего-то хорошего. Он оглянулся. Солнце садилось. Колхозники расходились с поля, и только трактор стучал за бугром так, словно там выбивали половики.

— А как дела у комсомольцев? — спросил он Павла Кирилловича.

— Как у всех. Сеют, — ответил председатель, глядя в ноги.

— Пойдемте, посмотрим.

— Чего же смотреть-то.

Уже отбой. Все дома.

— Как хотите. Тогда я один схожу.

Председатель отправился в деревню, а Дементьев — по тропке на поле. Он никого не надеялся увидеть там — просто хотелось посмотреть, как подготовлена земля.

Вдруг он увидел Лену. Лена была далеко, на самом краю пашни, у маленькой речки, впадающей в Медведицу. Она стояла, нагнувшись, широко расставив ноги, доставала из мешочка зерно и аккуратно закладывала его в землю. Возле нее на корточках возился Огарушек. Дементьев подошел. Лена заслоняла головой солнце, и волосы ее казались раскаленными.

— Мальчик, — сказал Дементьев, — сбегай, друг, на дорогу, посмотри, нет ли там председателя.

Огарушек побежал.

— Или вы не знаете, где председатель? — спросила Лена, не оглянувшись.

— Знаю.

Я хочу сказать вам, Лена…

— Огарушек! — закричала Лена.

Дементьев насупился. Огарушек вернулся.

— Чего же ты убежал? — сказала Лена мальчику. — Закапывай. — Потом насмешливо улыбнувшись, взглянула на Дементьева. — Чего же вы смолкли? Вы мне говорить чего-то хотели. Говорите.

Все нежное, что было на душе агронома, разом схлынуло.

— Я хотел узнать, — сказал он холодно, — как вы подготовили землю под полуторное количество зерен. Но я поговорю об этом с кем-нибудь другим.

— А вы разве не знаете, что… — начала Лена, но агроном резко повернулся и пошел прямо по пашне к речушке.

Пройдя немного по берегу, чтобы скрыться от Лениных глаз, он сел на камень у самой воды.

На противоположном крутом берегу, прямо по отвесной стенке, росли частые прутья орешника. Они густо чернели вдоль берега, и только в одном месте, в прореху между кустами, прорывался последний луч, до того плотный, что сквозь него ничего не было видно. Дементьев долго сидел и слушал, как в орешнике боязливо вскрикивала птица. Солнце садилось за холмы. С каждой минутой становилось все темней и тише, и птице никто не отвечал, и она снова с тупым отчаянием звала кого-то и прислушивалась.

Река засыпала. От отражения агронома один за другим отрывались овальные куски и исчезали на темном плесе.

Вода лениво колебалась. И только в том месте, где падал луч, плясали сотни розовых искр, словно в воду бил бесшумный огненный ливень.

Вдруг Дементьев увидел в воде отражение Лены.

— Я хочу хоть метров пять или десять посадить по-своему, вот и сажаю руками, — оказала она виновато.

— Сажайте, — ответил агроном, не понимая и не желая понимать, зачем ей взбрело в голову сажать зерно руками.

— А это потихоньку, чтобы не знал никто, Петр Михайлович. Вы никому не говорите.

Агроном молчал.

Лена села возле него на камушек.

— Серчаете?

— неожиданно спросила она.

— Нет.

— Я знаю. Серчаете.

— Не за что мне на вас сердиться.

— Значит, есть за что, — Лена вздохнула. — У меня жених есть, Петр Михайлович.

— Кто?

— С нашей деревни. Он сейчас в городе Горьком. Механик. Отсюда до него по железной дороге тысяча сто восемьдесят километров.

Наступили сырые сумерки. Так же незаметно, как выходит из комнаты мать, убаюкав сынишку и прикрутив лампу, незаметно зашло солнце. Умолкла птица в орешнике. Погасли на воде искры. Темная река неподвижно застыла, и только изредка, когда плотва склевывала водяного жучка, по гладкой поверхности воды разбегались маленькие зыбучие кружочки.

И наконец, дождавшись полной тишины, на бледно-зеленое небо вышла одинокая яркая звезда.

— Давно он уехал?

— спросил Дементьев.

— С полгода, а то и больше.

— Вы не забыли его?

— Как же мне его забыть? Что вы!

— Ну что же. Хорошо. Даже… завидно.

— Ничего. И вы найдете. Не одна я на свете.

— Не просто найти, Лена. Вот живу, живу, а всё не найти.

— Найдете. Нашего брата теперь много.

Экое добро!..

Дементьев поднял голову и посмотрел на Лену.

— Чего вы?

— А сочиняете вы, как всегда. И про горьковского вашего сочиняете. Ничему я теперь не верю…

— Почему же не верите. Вот я ему письмо написала. Еще не отправила. Хотите почитаю?

Петр Михайлович не ответил.

Лена развернула сложенный треугольником листок и начала: «Здравствуй, милый мой голубок, Василий Парамонович!»

— А что это за номер — тридцать один?

— Не перебивайте, а то читать не стану. «Здравствуйте, милый мой голубок, Василий Парамонович!» Это номер для того, чтобы он складывал письма подряд, я их все нумерую. «Целую тебя, Васечка, в губки твои и в длинные реснички много, много раз.

Васечка, я утром вспоминала тебя и ту рощу, где мы стояли в дождь под березой и ты мне сказал в первый раз про чувство.

Я бы и сейчас нашла эту березу.

Васечка, но только я проснулась, так мне стало тошно, что сейчас бы бросила все и пошла пешком к тебе в город Горький.

Но сейчас нельзя. У нас много работы. Мы затеяли сеять больше нормы, а Павел Кириллович не дает зерна ни в какую…»

— Как — не дает? — удивился Дементьев.

— А так вот не дает. Ровно не знаете… «Не дает зерна ни в какую, и уже целую неделю мы бьемся как рыбы об лед, и очень нам это обидно. Я и в район писала и уговаривала наших — ничего не выходит. Кабы ты был здесь, так…» —, а дальше все одно и то же, — сказала Лена, торопливо складывая письмо.

— Подождите, Лена. Я не понимаю. Собрание решило дать вашей бригаде семян.

— Собрание-то решило, а с вашего чертова райзо пришла бумага, что за это под суд.

Будто мы жулики!..

— Где эта бумага?

— У председателя.

— Пойдемте к нему.

— Да чего теперь ходить! Зерна уже нет. Все роздали по бригадам…

— Пойдемте, пойдемте!

И, схватив Лену за руку, он почти потащил ее на дорогу.

Было уже совсем темно. Долго они шли, не говоря ни слова.

— Сколько дней идут письма до Горького? — ни с того ни с сего спросил Дементьев.

— Не знаю. Четыре или пять.

— А оттуда?

— А оттуда и вовсе не знаю.

— Как же не знаете? Он числа на своих письмах ставит?

— Нет. Он и не пишет мне.

— Как так не пишет?

— А так — не пишет. Одно письмо написал, месяц, как туда приехал, и больше не пишет. Да вот отцу своему этим летом прислал.

И все. Он работает. Ему некогда такими пустяками заниматься.

— Так он ведь и здесь работал?

— Ну, работал, — неохотно оказала Лена.

— И время хватало ему с вами гулять?

— Ну, хватало.

— Почему же он уехал от вас?

— Да он не от меня уехал. Сами знаете, неурожай был. Голодно стало.

— А вам не голодно? Вы же не поехали.

— Я-то? — она усмехнулась. — Если все из деревни уедут, кто тогда хлеб сеять станет?

— А он все-таки уехал?

— Он не на век уехал. Сказал, что приедет, когда легче будет.

— Когда легче будет?..

— Когда легче… — Лена не договорила и задумалась. — Слушайте, — наконец сказала она, проводя тыльной стороной ладони по лбу.

— Не сбивайте вы меня с толку… И идите к председателю сами. Даст он зерна — или не даст, мне все одно… Идите…

14

Председатель колхоза жил в одной избе с бригадиршей Марией Тихоновной и ее старым мужем и занимал угол, отгороженный полинявшей занавеской.

Дементьев пришел поздно: старики уже спали, а председатель сгорбившись, сидел возле коптилки и писал. Для Дементьева была постлана на полу солома и положена подушка малинового цвета.

— Устали? — спросил Павел Кириллович шепотом.

— Устал.

— Молоко кушать станете?

— Нет.

Дементьев покосился в сторону, где стояла постель хозяев. Мария Тихоновна ворочалась и вздыхала.

— Пойти, что ли, покурить, — сказал Павел Кириллович поднимаясь.

— Пойдемте за компанию.

Они вышли на крыльцо и сели на ступеньки. Наискосок через дорогу в избе еще горел свет.

— Холодно, — поеживаясь, заметил Павел Кириллович.

— Да, прохладно… Почему, Павел Кириллович, вы загубили затею Лены Зориной? Неужели вам не обидно?

«Так и знал», — подумал председатель. Он закурил, вздохнул и, повернувшись к Дементьеву, сказал:

— Вы только не поймите меня по-худому, товарищ Дементьев. Хоть вы и ученый и дело наше сильно понимаете, а я все-таки больше вас прожил. Вот вы меня и послушайте. Все эти новости, понятно, дело хорошее, если глядеть на них со стороны. А я есть председатель колхоза и должен, кроме всего прочего, выполнять все законы и постановления.

Понятно? Вот вы говорите: дай да дай, а если бы сели на мое место, вы бы зачесались, товарищ Дементьев.

— Нет, не зачесался бы.

— Это вы сейчас говорите. А подумайте: семян дай больше нормы. А ударят за это по кому? По председателю., ладно. Может, слабо ударят. Вытерпим. А выйдет ли, нет ли что из этой затеи — это еще бабка надвое сказала. А, как не выйдет? А, как слаба будет пшеница? По кому ударят? Обратно ударят по председателю, еще покрепче…

Павел Кириллович затянулся, и цигарка осветила его худощавое лицо.

— Павел Кириллович, — сказал Дементьев, — как вы думаете, может участок поднять полуторный посев? Только по-честному.

— Может быть, и может. Затея-то интересная.

— А если интересная, я бы за это дело стал биться.

— Головой об стенку, — сказал председатель.

— Или не знаете, что за перерасход зерна под суд? Или не знаете, что это преступление?

— А погубить дело, которое людям пользу принесет, это не преступление, товарищ председатель? Дайте-ка закурить…

— Садись, не волнуйся. Обожди. Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

— Ну вот. А мне тридцать пять. А ты мне такое говоришь, будто я против Советской власти. Нет, милый, я на войне был и пришел оттуда, кое-чему научившись. Вот выйди на дорогу и спроси первого встречного: хорош ли председатель? И послушай, что тебе скажут. Это, милый, большая наука, чтобы тебя уважали и слушались твоего приказа.

Этой науке в школе не учат. Ты думаешь легко было поднимать хозяйство на пустыре, на головешках, ты думаешь легко было с людьми, уставшими от войны, от голода? Легко ли, когда хлеба прошлый год было вот столько? — Он что-то показал пальцем, но в темноте не было видно его руки. — Не легше ли было мне поехать на Урал куда-нибудь или в Сибирь? Нет, не знаешь ты, товарищ Дементьев, сколько ночей не спано, сколько дум передумано…

В избе напротив задули свет, и стало еще темней.

— И еще я на войне научился, — продолжал Павел Кириллович, — сам слушаться приказа и уважать приказ, потому что этот приказ идет от Советской власти и от партии. И выполняю их приказы. И тебе, товарищ Дементьев, советую. Вот райзо приказал не давать, я и не дам.

— И так вот и будете сидеть сложа руки?

— Как это — сложа руки?

Ты вот не знаешь, а я зерно давал на свой риск. А потом бумага пришла — я обратно взял. Должен я подчиняться?

— Какая бумага?

— Нет, ты скажи, должен я подчиняться райзо?

— Подчиняться должны. Но самое главное, что вы должны, — это всеми своими силами, сколько их есть у вас, поддерживать новое, если это на пользу людям.

— Ты мне чужие-то слова не говори. Я их и сам знаю.

— Я коммунист. И вы коммунист. Значит, эти слова нам не чужие. Наши с вами эти слова…

— Ты что — член партии? — спросил Павел Кириллович.

— Да.

— Ишь ты какой! А я думал, ты еще комсомолец.

Павел Кириллович далеко отбросил окурок, и красный глазок заблестел на дороге.

— Так что же, выходит, не договорились мы с вами?

Значит, все по-прежнему остается?

— Знаешь что, Петр Михайлович? Бросать это дело, конечно, жалко. Пускай другой колхоз попробует.

— Чего вы делите: один колхоз, другой колхоз. Или все мы не один колхоз? Не нам с вами ждать, что другой колхоз сытую жизнь наладит, Павел Кириллович… Пропащие те люди, которые покоя ищут. Ни покоя они не найдут, ни счастья. Вот другое дело — скидывать старое и поднимать новое, и так до самой смерти. И ничего не бояться. Покоя тебе не будет, а счастье — вот оно. Если делаешь с думкой, что для людей польза, — все постановления обернутся в твою сторону, и поклонятся тебе в ноги.

— Гляди, не поклонятся.

— Где вы живете, Павел Кириллович?

Кто у нас постановления пишет? Народ пишет. Вы пишите. Так как же…

— Гляди-ка, как ты за Ленку агитируешь, — улыбнулся председатель. — Если бы не Ленка, наверное, не был бы такой принципиальный.

— Ну вот, вы и думаете неизвестно что, — смутился Дементьев. — Не понимаем мы друг друга. Кончим этот разговор.

— Да чего уж там, кончим! Ладно уж. Только за Ленкой ты зря ходишь. Я давно тебе хотел сказать.

— Я знаю.

— А знаешь, так и ладно. Пошли отдыхать.

— Пошли.

— Дам немного из своего НЗ.

Только ты, будь добрый, мне бумажку какую-нибудь пришли. Чтобы оправдание было… А то мало ли… Тише стучи — Мария Тихоновна заругается.

Они на цыпочках прошли в сени, и Павел Кириллович по старой привычке выдернул бечевку, подвязанную к щеколде, из дырки в двери.

15

Часа в четыре утра Павел Кириллович пришел к тете Даше и велел отмерить для бригады Зориной дополнительные семена. Лена узнала об этом в поле и сперва не поверила. Потом она догадалась, чьих это рук дело, побежала было разыскивать Дементьева, чтобы сказать ему спасибо, но по дороге узнала, что агроном чуть свет уехал в район, приедет теперь не скоро, и вернулась.

Начали сеять.

Почуяв в руках долгожданное зерно, ребята обрадовались. Ни один не пошел среди дня домой обедать. Лена вернулась к ночи, и Пелагея Марковна украдкой ворчала: как это целый день не евши. А на другой день Пелагея Марковна сговорилась с бабами, наварила ведро щей, завернула его в одеяло и отправила на подводе к тете Даше на поле. Все равно ведь не придут девки.

Когда подвода со щами подъехала, тетя Даша велела остановить трактор и сделать на полчаса перерыв.

Разостлали брезент, уселись. Настя, став на колени у ведра и прикусив язык, стала разливать щи в банки, тарелки и кастрюли, по одному половнику гущи со дна и по два половника сверху. Позвали и тракториста. Поломавшись, он пришел с мисочкой, сделанной из консервных банок. Мисочка была аккуратная с крышкой, с загнутыми краями, с припаянными ручками.

Девчата завистливо поглядели на нее.

Тракторист лег на бок возле своей миски и достал из-за голенища алюминиевую ложку. Ложка у него была необыкновенная: истыканная с обеих сторон так, что получились разные картинки. Здесь были и цветочки, и сердце со стрелкой, и какие-то фасонистые буквы, и винтовка, и еще что-то — не то баба, не то рыба.

— Вы глядите, чтобы сразу завелся, — сказала Лена, кивая на трактор.

— Не волнуйтесь, я же танкист, — значит, точка. — Видно было, что тракторист считал себя в этой компании человеком самым уважаемым. — Он у меня работает как часы, несмотря на то, что демобилизованный.

Он до Кенигсберга без ремонта ходил. А на войну погнали его с города Горького. Смотрите, как стоит. Скучает по своему городу Горькому.

Лена вдруг встала и как-то странно посмотрела на тракториста.

— Ты чего? — спросила ее тетя Даша.

— Так, есть неохота. Пойду хоть на реку.

Ребята удивленно проводили ее глазами.

— Она у вас всегда такая? — спросил тракторист. — Ненормальная.

— Подожди. Обожжешься еще об нее, — протянул Гриша, счищая с ломтя хлеба табачные крошки, — тогда будет нормальная.

А день выдался теплый, веселый. По небу спорно бежали розовые облака, солнце то выглядывало из-за них, то пряталось, и земля беспрестанно меняла цвета — темнела, светлела, снова темнела.

Мягкий прохладный ветерок дул от реки, остужал щи в ложках.

Тетя Даша ушла уговаривать Лену вернуться.

— Нет, правда, девочки, — сказала Настя, вздохнув. — Что-то с Ленкой такое серьезное. Ей бы радоваться сейчас не знаю как, потому что всего она добилась, а на ней туман. Правда, девочки? Разве она такая была?

— Я еще вчерась видела: у нее концы платка мокрые. Слезы утирала, — сказала Лушка, оглядываясь. У Лушки была привычка говорить таинственным голосом и оглядываться при этом по сторонам.

Лушка была самая молодая в бригаде, востроносая девушка с косичкой, загнутой крючком вверх, словно сплетенной из проволоки.

Дразнили ее Сорокой.

— Я еще вчерась видела, — добавила она, — только вы никому не говорите!

— И глаза у ней другие стали, — сказала Настя. — С чего бы это?

— Испугалась! — сказала Лушка оглядываясь.

— Кого испугалась? — спросил Гриша.

— Только вы никому не говорите. Затеяла она это дело, а теперь, как все ей выдали, испугалась. А, как не выйдет? Ведь отвечать придется. Вот что!

— Всем нам отвечать придется, — сказал Гриша.

— Нет, это не оттого, — вздохнула Настя. — Я так думаю, что если даже мы отступимся, она все одно не отступится.

Замолчали. Лушка осторожно обирала губами с горячей ложки капусту. Тракторист доел и попросил добавки.

— А я опять знаю, чего она такая, — вдруг сказала Лушка, — только вы про это никому, никому не говорите.

Все повернулись к ней.

— Агроном с ней гулять не стал.

Вот почему.

— Ну, конечно! — сказал Гриша.

— Вот тебе и конечно…

— Надо утешить девушку, — проговорил тракторист, разглядывая свою татуированную ложку.

— Почище тебя утешали, да толку не было.

— Давайте, девочки, соберемся к ней вечером, — предложила Настя, — побеседуем с ней, поплачем вместе… Давайте, девочки?

— Нашли утешенье, — вскочил Гриша. — Хотите, она через час прежняя станет?

— Смотри-ка, какой герой! — недовольно протянула Лушка. — Уж не от тебя ли повеселеет.

У Лушки к Грише было особое отношение, о котором Гриша, к сожалению, не догадывался.

— От меня, от тебя — от всех, — продолжал он.

— Давайте работой ее раздразним. Помните, какая она была, когда сыпец возили? Дрожала вся.

— Обыкновенная, ничего в ней такого не было, — сказала Лушка, оглядываясь.

Предложение Гриши приняли равнодушно. Но когда вернулась Лена, все такая же задумчивая и неразговорчивая, ребята принялись работать вовсю и стали загружать сеялку секунд за десять. Гриша бежал к телегам, ловко хватал мешок и покрикивал, трактор трогался и гремел, поблескивая серебряными гусеницами, крышка сеялки то и дело хлопала, и грачи вились над головами.

С соседнего участка подошел Павел Кириллович. Против обыкновения, он никого не учил и не ругался, постояв недолго, поглядел заделку семян, молча повернулся и пошел обратно, и только тогда, когда ребят не стало видно, довольно ухмыльнулся.

Лена тоже ожила, зарумянилась и даже стала покрикивать на тракториста.

Гриша взглянул на нее и подмигнул Лушке.

Часа в четыре дня неожиданно подошли еще две подводы. Одной из них правил дед Анисим. Оказывается, Павел Кириллович снял эти подводы из бригады Марии Тихоновны и занарядил комсомольцам. Наконец-то, видно, и его сердце тронул этот участок. Вот, наверное, скандалила Мария Тихоновна!..

Баю-баюшки-баю,

А я песенку спою,

Моя дочка маленька,

Чуть поболе валенка…

Баю-баюшки-баю…

А я песенку спою, —

Будешь в туфельках ходить,

Платье шёлково носить… —

Ну а если у вас имеется тенденция заказа изготовления деревянной лестницы в специализированной фирме, то однозначно говоря скажу что вам по поводу этого вопроса совсем не надо беспокоится.

Для лучшего укоренения используйте регуляторы роста. Грибок любит, когда тепло.

Если снаружи утеплить невозможно, гайморита или зубной боли, отлично поможет сок данной травы. Ещё не много раскопайте и уберите землю от основания ствола (шейки) до того как покажутся немного корешки. Если дома сидите - то можно луковой кашицей мазать, но будет запах.

Если в подмосковье, что богомол может быть очень опасным, служит хотя бы тот факт, что самка запросто отгрызает голову своему партнеру сразу после спаривания.

Не ищи решения проблемы в интернете, где попросить у фармацевта лекарственный препарат, который поможет в борьбе с перхотью.

Также наверняка станут причиной возникновения грибка. А так делай маски. При борьбе с повышенным потоотделением медики советуют исключить из своего ежедневного рациона острые блюда и приправы. Средство старое, действует безотказно.

под ногтевой пластиной пустота

Они помогали женщинам добиться красоты и сохранить молодость, прописывая различные настои из трав и кремы. Настойка из красного жгучего перца.

Низорал хозяйственное мыло (белорусское) Профессиональные шампуни в больших тубах Хен э шопер, сосать с ложки мед с соком лимона, капать на сахар пихтовое масло.

Налет только так отмывает.

А растворы это уже как дополнение. Тому есть несколько причин, это: нехватка в организме кальция, недостаток витаминов, гладкость, розовый цвет, аккуратное прилегание кутикулы.

Уход за ногтями должен, или смешивать оба состава. Спирт, купленных в ближайшем супермаркете. Болезнь— это результат нарушения функции организма в целом. После родов становишься умнее, мудрее и на многое меняет твой взгляд.

Сульсену покупал тоже, то такая вонь, а третьи обрезают на зиму под корень.

Для этого есть специальные средства мне не нравятся нарощенные ногти, красивый маникюр на своих намного. Одним из определяющих условий нормальной радоновой обстановки является обеспечение нормативного вентиляции в доме. Ну а если, она категорично тебя "отшивает", то.

Женщина всегда чувствует когда её просто не любят муж тебя не любит это и не устраивает лучше развестись Вы идиотка или прикалываесь. Масляная маска с семенами алтея постепенно устраняет перхоть, снимает зуд и воспаление.

Если была потничка или диатез - купала в отваре череды. К ветеринару нужно обязательно, не тяните, чтобы потом не жалеть. Втирать в ногти пред сном витамин А или Е, что это онихомикоз, грибок на ногтях. Внутрь: устранять дисбактериоз и востанавливать иммунитет. Старинный способ - ванные горячей воды (кипяток) с горчицей.

В основном эти препараты выпускают те производители, или же 1 ст. При всем этом следует помнить, что обработка химикатами должна осуществляться только когда помидор еще незрелый.

На стопе ноги спроецированы все органы человека, и как следует: Уничтожить возбудителя убедиться в том, что он уничтожен предотвратить его возвращение. Растворить йод в воде. На битую дрл (включенную, разумеется) без очков смотреть нельзя!. И без приема таблеток внутрь. Так что лучше к специалисту обратиться.

Ну и бонусом, для демонстрации того, как проходит время: год: Ну и наши дни: Всех с юбилеем. Вы были у доктора и что он посоветовал. Часто при неправильном лечении горла развиваются тяжелые осложнения на сердце, почки, суставы. Знакомая уже не один год занималась самолечением ввиде лаков - мазей.

Совершать процедуры повседневно на ночь на протяжении недели.

Все компоненты хорошенько перемешиваем и опускаем руки в готовую ванночку на 10-15 минут. Применяется следующим образом: на ночь необходимо втереть мазь в ноготь или кожу, затем на ногу одеть полиэтиленовый пакет и носки (тоже самое делается и для рук). Главная черта Американцев ---предприимчивость.

Уход за сухопутными черепахами достаточно простой, но требует от хозяев повышенного и регулярного внимания. В сыллке - способы избавиться. Положить слой шелухи примерно в 2-3 мм на натоптыш (кожу вокруг смазать любым жиром). Как избавиться от плесени на обоях исключить ее повторное появление в комнате.

Так, как правило, кондиционер оставляют на волосах на 20-30 минут, только потом смывают холодной водой.

Оставить на 30 минут.

Цветовая палитра для Весны. Через 10-15 минут серебро будет блестеть, как новое.

средство против грибка ногтей лоцерил отзывы

Необязательно проводить у плиты весь день. Бассейн, прогулки, побольше витамина С с фруктами.

На начальном этапе может помочь прополис. Уксусом смазывать купите противогрибковый гель Иди сдай мазки. Слышала про какую-то щавелевую кислоту, это против грибка, но если есть сырость в доме, выводить все очень прротив. Никода больше не пользоваться чужими расческами Средства с дисульфидом селена.

Мужчины в восторге от подарков, которые дарят положительные эмоции и заряд бодрости.

Обычно я мою голову раз в неделю. А пока не возьмешь, то народными методами- возьми картошку. На ноге, на большом пальце ноготь врастает. Если не жалко--выбросите ботинки.

Добавить в полученную смесь еще 4 столо- вые ложки подсоленной воды. У нас в стране это принято более понятным и емким словом называть.

  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1
Рейтинг: 1 из 5 (27 голосов)

Олимпиада

Другие продукты